вамие. До линии фронта километров сорок с лишним. Порвал карту и в грязь затоптал. Не думал я живым выбраться...
Слышу приближается русский говор. Лю¬дей много. По голосам разбираю — женщины, старики, дети. Слышны немецкие окрики: строят людей в шеренгу. Всю деревню согна¬ли, чтобы меня в камышах найти.
Бежать некуда — вокруг цепь. Вот это, ду¬маю, попал. Амба!
Не хочется в болоте помирать, а для спа¬сения ничего не придумаешь. Надо же так влопаться! Может, с пистолетом в руках пой¬ти в лобовую? Нет, думаю, обожду. Всегда успею. И начал, как крот, зарываться. На полметра слой прогнившего камыша. Забрал¬ся я под ату гниль. Болото, вода — б-р-р-р! — еле дышу. И вот слышу чавканье сотен ног. Все ближе и ближе. А сыновья старосты — по голосам узнаю — кричат, чтобы люди взя¬лись за руки.
Шеренга уже возле меня. Чей-то сапог увяз возле самой головы, а другой попал прямо на поясницу. Ну, думаю, все! Нащупали. Сей¬час человек заорет, и мне конец. Видно тот, что на меня наступил, от н-еожиданности оста¬новился, так как сын старосты сразу закри¬чал: «Что там такое?» А надо мной женский голос отвечает: «Да ничего. Глубоко очень, сапог никак не вытащу». «А его не видать?» •—• спрашивает полицай. «Нет, никого не ви¬дать».

Женщина осторожно сняла ногу с моей по¬ясницы, и шеренга прошла дальше. Пять раз